Падали люди под очередями пуль

Падали люди под очередями пуль, поднимались, снова падали. Наконец, свернули и начали убегать.
 Та-та-та-та-та - скакал пулемет, скакали патроны, сыпались пустые гильзы. Я закладывал новую ленту, вторую, третью. За минуту большевики исчезали в лесу.
 Стало спокойно. Осмотрелся вокруг. Уже вечерело, но я узнавал фигуры наших ребят. Кто-то кричал мне, махал рукой. Только теперь почувствовал, что ослабел в коленях. Вообще, колени есть мое слабое место.
 Я схватил пулемет и пошел к своим. Мы собрались за домами. Здесь должны были меня пиддержаты, я падал с ног. Хорунжий Герман пожал мне руку: - скамейки, ты отбил наступление советских куреня. Без тебя мы пропали бы. Ты спас отрезок!

 Я спросил: - наши есть все?  Все до одного!
 Слава Богу, я, значит, пострелял не своих, а большевиков! Когда я отдыхал, пришло мне на мысль: должен быть горд, или нет? Я спас отрезок! Кусок чего-то! Кусок целости! Отрезок!

 А все же лучше кусок, как ничего!  Мы пошли. За селом стояли машины. Увидел, как Мирон Левицкий нос раненого хорунжего Ортинского. Выглядел, как муравей, что движет большой посох.
 Итак, я действительно национальный герой. Экзамен моей генерации сдал блестяще. Доказательством этого была любовь, которой меня окутали селепкы. Посадили на какое-то авто, а сами пошли пешком.
 Я растянулся гордо на сиденье. Но машина была прострелено и не могло двинуться. Я должен был слезть и бегом догонять мой отдел. Едва добежал.
 Не сказал ничего, не знал, может, и действительно хотели меня почтить?

 Мы доходили до какого-то пути. По нам стреляли, а может, и не по нам, но это никого не интересовало, никто не скрывал, никто не бежал. Шли, как лунатики.
 Неожиданно что-то ударило меня по шлеме, скрутило шею, в глазах стали большие зажженные свечи. Мне стало ясно: война это, Луговая забава во Львове? Привиделись какие-то танцующие пары, кто-то размахивал дубиной, какая-то фигура выросла передо мной, как туча. Фигура сверкнула одним глазом, взревела, вскинула руки и ноги. Больше не помню. Родная земля мягко приняла мою героическую фигуру.
 Что было дальше, мне не известно. Я почувствовал сильную боль в боку. Открыл глаза и увидел тряпичную большевицькнй сапог, замахнулся еще раз к удару. В мою сторону были обращены струйки которых пятнадцати автоматов.
 Ну, вставай, слышал?  Итак, свершилось. Я встал медленно, снова чуть не упал. Повели в село. При входе в конюшню я получил пинка в определенное место, пошпортався обо что-то на земле протянулся на глиняном полу.
 Сервус, селепку! - Услышал знакомый голос.  Двери закрылись, стало темно.
 Кто здесь? - Спросил я, по военному. Привыкнув к темноте, увидел ряд подкованных сапог.
 Лавочки, это я, Юсько!  Я ужасно обрадовался. Мы присели вместе.
 Ты снимай блюза с Левик. Будем делать немцев.  Я вздохнул тяжело.
 Не могу.  Почему? - Спросил Юсько.
 Раз так не умею по-немецки, два, это против моих жизненных принципов.
 Юсько заклял в мою сторону, но отозвался приветливо: - Селепку, идиот! Твои жизненные принципы здесь ни при чем, поскольку с жизнью мы теперь мало общего. А по немецкому языку, то плохо.